Мысли о граде Москове

 


 
 
 
Доводилось ли вам, любезный мой читатель, слушать или читать слова родного языка, удивляясь тому, что именно при этом сочетании звуков и буквиц возникает оборудование лазерного резки конкретный образ? Если да, то мы друг друга понимаем. Вчитываюсь я иной раз в имена трав, птиц, мест или вещей и думаю — дай-то бог, чтобы потомки наши и лет через пятьсот без труда понимали, что значит «Заречье», «Электроугли», «земляника» или «одуванчик». Потому что, если сохранится это самое понимание, значит — не прервётся связь поколений, не произойдёт с нашими страной и народом ничего такого, что оставит в наследство будущему только непонятные комбинации букв, которые имеют значение система лазерного резки исключительно в силу неведомо кем и когда установленной традиции.


Откуда столько грусти, спросите вы. Да всё оттуда, отвечу я: кто они были — те, первыми назвавшие весну — весной, жаворонка — жаворонком и пшеницу — пшеницей? Кто плоттер нарёк дивными именами реки Сетунь, Двина, Истра? Что осталось нам от них — да только слова и остались. А почему они звучат именно так, не иначе, и от какого растения это зёрнышко — есть ли у вас ответы? У меня, увы, нет. И всё, что лазерная гравировальная машина мне по силам — это вслушиваться в слова, пытаясь сквозь них увидеть смутные картины ушедшего на другой берег Леты былого.

Иной раз случается, что и зверь выходит на ловца: по пути из Подмосковья в столицу попался мне на глаза указатель. «Москва — 23» красовалось белым по синему. Ниже надпись дублировалась: «Moscow — 23». И в кои-то веки (даже в детстве таковых вольностей себе не позволяла) прочитала я это слово не так, как того требует строгий аглицкий выговор, а вполне себе по-русски: «Москов»! И чуть не снесла лазерный резак задний бампер ни в чём не повинному мерсу, который ну совершенно непонятно зачем двигался в одном со мной направлении. Резко уйдя вправо — благо ряд оказался свободен — я ощутила знакомый любому охотнику азарт… наклёвывалось что-то чертовски интересное!

Должна признаться: вести машину в таком состоянии откровенно чревато, поэтому я припарковалась к деревообрабатывающий фрезерно-гравировальный станок с ЧПУ обочине, включила аварийку и под тихое «так-так» её метронома задумалась дальше.

Первое, что пришло на ум, это классическое «Приди ко мне, брате, в Москов». Слова эти из летописи одна тысяча сто сорок седьмого года вошли в историю как самое раннее упоминание о славном городе, чьё имя лазерная резка ныне мы произносим и пишем «Москва». Но что-то нигде не доводилось мне встречать объяснение Фрезерно-гравировальный станок с ЧПУ для обработки камня того, как «Москов» превратился в «Москва».

Москва, Москва… В родном моём институте (дай, боже, преподавателям нашим здоровья и всяческого благополучия) нас учили, что речь — это живой организм, а потому и перемены в этом самом организме не только возможны, но и попросту неизбежны. И поскольку оно так и обстоит, то может ли быть, что имя славной белокаменной в лазерный гравер родной речи по какой-то причине изменилось — в то время как в иноземной, где не возникало никаких предпосылок для таковых перемен, сохранилось таким, каким и было изначально?

Даю на пробу утвердительный ответ.

Стало быть, наш град звался Москов — и не иначе? Хм… почему бы и нет. Тем более, что московские жители некогда именовались московиты, но никак не москвичи. Но это-то как раз нетрудно объяснить: московит — житель Московии. Однако в таком случае я не понимаю, почему Подмосковье, а не Подмосквие, московский, а не москвицкий. То есть, почему производные слова явно образуются от лазерная гравёрная машина основы «москов»… смею в меру небогатых своих лингвистических познаний предположить, что эта основа более древняя, нежели основа «москв». Господа дипломированные филологи, ау! Поведайте, пожалуйста, в правильном ли направлении идут мои размышления или это лукавые обрабатывающий центр с ЧПУ звуки живой человеческой речи играют с нами — то в жмурки, то в прятки?

Понимаю, к тому же: до сих пор мои утверждения всё-таки не подкреплены ничем более существенным. В таком случае, давайте кинем взгляд окрест — есть ли у нас ещё что-либо подобное? А ведь да, уважаемые мои. Смотрите-ка: Киев, Псков… Кишинёв, Могилёв, Рогачёв, Харьков, Львов… Да что же это получается?! А получается, что некогда обитавшие в этих местах люди имели привычку называть свои поселения, образуя их имена от некоего исходного имени — а суффикс -ов (-ёв) придавал им лазерное гравирование значение принадлежности кому-то или чему-то. О, ну что же мне это напоминает, что?

Есть, поймала! Русские фамилии! Родовые имена!!!

— Ты чьего племени?

— Волковы мы.

— А мы — Московы.

Похоже? А ведь да…

Идём — и путешествуем мыслью — дальше, причём на запад.

Знаете ли вы, как в английском языке называется город Варшава? Пожалуйста: City of Warsaw. Град Варшав. Смущает, правда, что в этом написании имя города оканчивается на -aw, в отличие от чёткого московского -ow. Возможно, конечно, вполне возможно, что со своими настольный лазерный гравёр дилетантскими поисками истины Варшаву — которая к тому же в родном польском пишется Warszawa — притягиваю совсем не к месту, но любознательный взгляд, брошенный мною в другую речь, тевтонскую, позволяет надеяться, что не так уж я и ошибаюсь. Итак, по-немецки Варшава пишется Warschau. Для сравнения, в том же немецком Псков пишется Pleskau, а Москва… ну да — Moskau. Попутно задаюсь вопросом, где и когда русский язык утратил буковку (и звук!) в названии древнего города Пскова, но пока на том и остановлюсь, так как более этого интересует меня сейчас мини лазерный гравёр вот этот вот финальный -au — такой же, обратите внимание, как и в немецком написании Варшавы. Увы, мне, увы, немецкий язык в должной мере не знаю, иду на ощупь. Но эта самая ощупь подсказывает мне, что я не так уж неправа. Почему? Да вот, есть в Польше город Тарнув. По-польски он пишется Tarnow, по-немецки Tarnau. Достаточное ли это основание для того, чтобы считать Варшаву градом Варшувом? Любой грамотный лингвист и просто учёный человек ответит мне на это, что доказательств до смешного мало, но лиха беда начало…

Кстати, достаточно лишь с пристрастием виниловый резак посмотреть на перечень польских городов, чтобы дух захватило. Читаем: Краков (польское написание Krakow), Гнев (польское Gniew), Бытув (польское Bytоw), Лагув-Любуский (Lagow), Ожарув, Опорув, Сохачев… Аналогичную картину можно увидеть, глянув на карту Чехии — её украшают города Бенешов, Вишков, Градец Карлове (!), Микулов, Простеев, Пршеров, Соколов, Трутнов… Неплохо, правда?

И вот что ещё приходит мне на ум. Некогда в предместье Берлина находилось селение Трептов (Treptow) — теперь режущий плоттер это один из районов разросшейся германской столицы. Знакомое название? Ну да, конечно. Но в данном случае, местечко это интересно нам всё тем же пресловутым -ow на конце. Это, кстати, не единственный случай подобного топонима в Германии — вдоль побережья Балтийского моря, называемого там Ostsee, найдётся немало посёлков, чьи названия вызывают в памяти милые сердцу имена когда-то деревенек, а ныне городских микрорайонов Очаково, Давыдково, Чертаново, Кунцево…

Ах, люди, люди, как же крохотен наш с вами мир — и как легко развалить его неловким движением так лазерный излучатель называемой цивилизации. Но это меня уже потянуло в лирические отступления, а в сухом, пусть и не вполне научном остатке мы с вами имеем вот что. Суффикс -ов (в иных случаях трансформировавшийся в произношении и написании в -ев, -ув, -ow, -ew, -au ), указывавший на принадлежность места какому-либо племени или (позднее, видимо) владельцу — в славянских наречиях популярен и плодовит более чем. И, судя по количеству топонимов сходной формы, пользовались им, активно пользовались в повседневной лазерная трубка жизни племена, жившие в тех местах, которые ныне зовутся Восточной Европой.

Но почему же, почему всё-таки подевался куда-то Москов, и на карте появилась Москва? Не исключаю, что причиной тому банальная описка какого-нибудь подьячего — наподобие той, что совершил юный писарь, сотворивший росчерком дрожащего пера знаменитого подпоручика Киже. Ведь слово «Москва» при беспристрастном рассмотрении может быть восстановлено в «Москова». А раз так, то не исключено, что фраза, в которую вкралась роковая описка, могла выглядеть как-то настольный фрезерный станок с ЧПУ вроде «Из града Москова»? А потеря одной единственной буквы придала ей вид: «Из града Москва». Один допустил описку, другой прочитал не то, что должно было иметь место быть, а то, что видели его оченьки… ну и пошло оно себе, поехало? За три-четыре поколения исчез из повседневного обихода град Москов, грозный форт остался только в древней летописи да в иноземных наречиях, а появилась румяная, богатая, дородная матушка Москва. А что река, на которой город стоит, называется мини фрезерный станок с ЧПУ так же… это уже другой разговор — или другая история?

На этом мысли на данную тему у меня наконец-то иссякли, а за окном машины обнаружились сумерки. Надо же — а ведь ехала ещё при свете дня. И, взглянув на яркий поток автомобильных огоньков, несущихся по обеим сторонам трассы, я завела мотор и тихонько фрезерно-гравиравальный станок с ЧПУ вырулила на дорогу. Ещё каких-нибудь пятнадцать минут — и меня встретят радушные объятия любимого моего города. Любимого, потому что родного.

Запредельная жара
Таня шла по улице, словно плыла сквозь густое марево, и вела за руку Валерку. Мать с ребёнком направлялись оборудование лазерного резки в городской парк. Асфальт плавился под их сандалиями. Июль выдался такой термоядерный, что Петербург превратился в турецкую парную. Город обволакивала влажная жара, от которой можно было спрятаться только в ванной, наполненной холодной водой.
Поезжай, милая, уговаривал её Дима, бери Валерку и поезжай. Я доделаю свои дела в Североморске и приеду к вам, ты даже соскучиться не успеешь. А вы пока обживётесь, привыкните к Питеру, да и начнёшь искать работу, сына запишешь в садик…
Тане не хотелось расставаться с мужем, но она лазерная машина послушалась. И уже в первый день, проведённый в Петербурге,  страшно об этом пожалела.
За то время, пока муж на Севере зарабатывал деньги на квартиру, они привыкли к суровым режущий плоттер зимам и скудному лету, и не чувствовали себя ущемлёнными оттого, что почти не видят солнце.  Конечно, редкие поездки на Чёрное море были настоящими праздниками. Но такое…
И сегодня, увидев, что стрелка уличного термометра уверенно показывает +60 на солнце, Таня тихо охнула. Да ещё окна в их крошечной однокомнатной квартирке выходили на запад, поэтому после шестнадцати часов режущие плоттеры пребывание дома становилось чуть ли не смертельно опасным.
— Мне тут не нравится, — накануне призналась Таня мужу, который позвонил по межгороду вечером, — Всего два дня мы с Валеркой в Питере,  а уже хочется взвыть. Жара дикая, и всякая чертовщина происходит. Не город, а коробок с сюрпризами,  причём такими мрачными… Знаешь, ты лазерная гравировальная машина или приезжай поскорее, или… может, нам вернуться  домой?
— Какой дом, ты что, родная? Теперь наш дом – это Санкт — Петербург. Я в конце лета  приступаю к новой работе. Ты же всегда хотела тут жить…
— Расхотела, — сказала она угрюмо.
— Да брось ты, освоишься, всё будет хорошо, — бодро произнёс Дима, — А что за сюрпризы? 
Таня ответила уклончиво, а про себя пожалела, что вообще завела об этом речь. Дима бы не понял. Он был реалистом.
А дело было в том, что город ежедневно, ежечасно подсовывал ей «знаки». Под «знаками» Таня подразумевала всё, что видела вокруг себя необычного, не укладывающегося в привычные рамки.
В первый день после приезда, например,  прямо на её глазах в метро умер пожилой мужчина.  Наверное, от жары. Сначала Таня не поняла, что происходит, потому что увидела, что какой-то полный человек, дико скалясь, ритмично подтягивается  на перилах мини лазерный гравёр лестницы, ведущей к выходу из станции метро, словно пытаясь поднять своё тело вверх по лестнице, и вновь оседает на корточки. Он был так увлечён своей странной  гимнастикой, что его лоб покрылся испариной, и пена выступила на губах. И только услышав сдавленное рычание, Таня поняла, что он не пьяный.
Тане стало жутко, но, несмотря на парализующий волю страх, она чуть не вышла из вагона, куда уже села, чтобы хоть чем-то помочь. Её удержало только присутствие Валерки, который мог напугаться. Однако Танина настольный фрезерный станок с ЧПУ помощь и так бы не потребовалась,  поскольку мужчину уже обступили молодые люди и девушки в форме курсантов МВД. Двое парней пытались  разжать его сведённые судорогой пальцы. Девушки стояли вокруг молчаливым караулом, насупленные. Подтянулись ещё какие-то люди. И когда  электричка  с Таней и Валеркой, закрыв двери, тихо мини фрезерный станок с ЧПУ тронулась с места, она увидела, что мужчина упал, чуть не подмяв под себя двух курсантов, пару раз дёрнулся и затих. 
Таня знала, что не скоро сможет избавиться от эмоций, вызванных этим зрелищем. Страшная предсмертная гимнастика. Безжизненное тело на ступеньках и строгие курсанты в серой форме. Липкий пот между лопатками и ниже спины. Радостно щебечущий  ребёнок, который пока ещё ничего не понимает и поэтому не боится.
А на следующий день, когда они с Валеркой ездили развлекаться в Гранд Каньон, Таня в метро  увидела девушку с одной рукой.  Совсем молоденькая, с хвостиком, в майке и шортах, с левой стороны – девушка фрезерно-гравиравальный станок с ЧПУ как девушка, ничем не отличающаяся от других. Однако когда толпа повернула в тоннель, уходящий вбок, оказалось, что с правой стороны у девушки полностью отсутствовала рука. Там, где у всех нормальных людей был плечевой сустав, туловище девушки оканчивалось толстым уродливым рубцом.
Девушка шла впереди неторопливой походкой, и всё поправляла волосы над правым ухом — левой рукой. А люди  делали вид, что ничего не замечают, однако вокруг  однорукой девушки образовалось пустое пространство, чуть ли не метр на метр, и она плыла в этом пространстве одна, с отрешённым выражением лица, привыкшая, очевидно, к реакции окружающих и давно уставшая ненавидеть их за это.
Танино сердце сжалось в комочек от сострадания и ужаса. Она крепче стиснула потную ладошку Валерки, который, по счастью, ничего не заметил. А если бы заметил – на то и детская непосредственность – мог ведь прокомментировать на весь тоннель.
Напуганная и подавленная, Таня фрезерный станок с ЧПУ для обработки дерева поспешила унять своё воображение, и не рисовать картины того ужасного, что случилось с бедной девушкой. Однако всю ночь ей снилась колонна одноногих и одноруких людей, уходивших по бесконечному тоннелю. Она видела только их затылки, спины и культи. У них не имелось лиц, и это было к лучшему.  Особенно выделялся в толпе мужчина в военной шинели старого образца, какие приходится видеть только в кино. Он перемещался на одной ноге – правой, и при этом не мог даже опираться на костыли, потому что рук у него тоже не было. Военный бодро прыгал на одной ноге, удаляясь так стремительно, что Таня, идущая следом, никак не могла его догнать. Впрочем, она и негравировальный станок с ЧПУ ставила такой задачи. Она нарочно сбавила шаг и отстала от колонны. И проснулась в холодном поту.
В полутёмной комнате дышать было нечем. Слава богу, имелся вентилятор, подаренный мамой. В Североморске, понятное дело, им и в голову не приходила мысль о том, что такая вещь когда-то может оказаться необходимой. А здесь, в Петербурге, вентиляторы исчезли из продажи сразу, как на город обрушилась жара. Так что спасибо маме. 
На третий день домашняя духота уже с утра оплела паутиной тело и сознание, и опять нечего было думать о том, чтобы висеть на телефоне и обзванивать садики, или конторы, где требовались работники. Таня увела Валерку в парк. Но даже там, в тени сосен и дубов, держалась обрабатывающий центр с ЧПУ сорокаградусная температура. Если не больше.
Они шли мимо маленького пруда, где, к удивлению Тани, оказалось почти  безлюдно. В такую погоду было бы нормально, если бы у берега водоёма сгрудился весь микрорайон. Но только один мужчина  сидел поодаль на поваленном дереве. Он проводил женщину с маленьким мальчиком осоловелым взглядом.
— Водиська, — радостно поделился Валерка с мамой, — Озейо. Там гыбки пвавают.
Валерка говорил так, как будто  весь рот у него был заполнен пластилином. Таня  подумала, что Валерку ей придётся устраивать в логопедический садик, куда попасть сложнее, потому деревообрабатывающий фрезерно-гравировальный станок с ЧПУ что в обычный сад его могут не принять. Она вздохнула, представив хлопоты, взятки, хождения по комиссиям.
— Да, сыночек, это озеРо, это водиЧка, там пЛавают Рыбки, — повторила она за сыном, сделав ударение на каждом звуке, который Валерка не выговаривал.
Тем временем её  ноги сами свернули к тропинке, бегущей вдоль пруда, и Валерка радостно заскакал, вырывая потную ручку у матери. Но она ещё твёрже сжала руку сына – ещё не хватало, чтобы он сверзился в  воду.
— Сейчас мы с тобой подойдём и посмотрим, какие же там плавают рыбки.
Помойные пираньи чёрного цвета, какие же ещё, подумала она без энтузиазма.
Они обогнули толстую корягу и пошли вниз, к ровной площадке, служившей для спуска в воду редких плюющих на прогнозы лазерная трубка санэпидемстанции купальщиков. И чем ближе подходили, тем меньше нравилась Тане густая мутная вода, напоминавшая рвотные массы или протухший бульон.
— Озейо, водиська, дядя куп-куп! – продолжал комментировать Валерка. Он в свои три года был устроен, как восточный акын, который что видит, про то и поёт.
— Дядя купается, — машинально поправила его Таня.
На отмели, действительно, лежал, раскинув руки и закрыв глаза с пушистыми ресницами, молодой нерусский парень. Его грудь и слегка запрокинутое лицо оказались над водой, а всё остальное – под. Судя по выражению лица, ему было хорошо. Что странно, учитывая качество воды, особенно в прибрежной полосе, в которой он плавал.
Таня с сыном остановилась, не решаясь делать шаг, настолько бестактной ей показалось возможность нарушить Фрезерно-гравировальный станок с ЧПУ для обработки камня безмятежное спокойствие парня. Но что-то в его позе, цвете кожи, слегка скрюченных пальцах раскинутых рук, а может, в общем антураже было явно не то. И чем дольше вглядывалась Таня в лежащего, тем больше понимала:  он не отдыхает.
Парень был мертв.
Осознав этот факт, Таня почему-то повела себя странно. Вопреки нормальной человеческой реакции  (то есть, испуг, визг, и так далее), она продолжала спокойно стоять, разглядывая парня, словно происходящее было вполне естественно. Как будто это нормально, что в пруду, возле которого она прогуливается с ребёнком, запросто так валяется мёртвое тело.
— Мужчина, — на всякий случай неуверенно позвала Таня, — Вы живы, или нет?
И, не дожидаясь ответа, подняла мелкий камешек и неловко пульнула им в тело.
Камешек чиркнул по ноге парня и отскочил в воду. В его лице ничего не дрогнуло.
— Пойдём, сынок, не будем мешать, пусть дядя отдыхает, — проговорила Таня, поспешно уводя ребёнка от плохого места. Валерка что-то щебетал на своём неразборчивом наречии. Слава богу, подумала Таня, зловещая подоплёка инцидента осталась за гранью его понимания.
Когда они проходили плоттер мимо мужчины, сидящего на бревне, Таня вдруг увидела, что на нём милицейская форма. В руках он держал пластиковую папку. Рядом на поваленном дереве лежала одежда, очевидно, утопленника.
Таня подошла к милиционеру. Он поднял на девушку мутные глаза, цвета той воды, что плескалась в озере.
— Товарищ… лейтенант, — посмотрев на погоны и определив его звание, обратилась к милиционеру Таня, — Почему вы не предупреждаете людей, что тут плавает покойник? У меня ребёнок напугался, может, он заикой останется из-за вашей халатности.
Она привыкла говорить, что думала.
Лейтенант равнодушно  посмотрел на неё, отвёл глаза и сплюнул. Без слюны, одними сухими губами, видать, во рту пересохло. Он был молод и тощ, по виду – деревенский парень; соломенные Фрезерно-гравировальный станок с ЧПУ для обработки гранита волосы, конопушки и нос картошкой. Под глазами у него набрякли мешки, а белки глаз были красны, с прожилками полопавшихся сосудов.
Таня постояла ещё секунду, потом, не дождавшись реакции, молча повернулась и пошла дальше, держа за руку мальчика.
Они часа два бродили по парку. Когда Валерка, мелко перебирая ногами и дёргая её за подол льняной юбки, начал проситься на батут – Таня запретила, испугавшись, что ребёнок, попрыгав на такой жаре, получит тепловой удар. Она купила в единственном на весь парк ларьке две баночки сока, якобы из холодильника, но сок оказался тёплым и противным.
Через час Танин сарафан можно было отжимать, так как по ногам стекали струйки пота. И она с огромным удовольствием выкупалась бы, пусть даже в такой мутной воде, уже плевать, но смуглый парень с пушистыми, как у девчонки, ресницами, отнял у неё такую возможность.
Таня вдруг почувствовала пронзительную жалость к утопленнику, и попыталась усилием воли переключиться на другой предмет.  Ничего не вышло. Ей было грустно и тошно, она чувствовала, что виниловый резак переполнилась Питером так, что скоро её вывернет наизнанку, и ей безумно хотелось домой, в Североморск. И ситуация, вызванная вынужденным пленом в этой адской жаре, показалась ей безвыходной.
— Пошли домой, сыночек, — наконец, обратилась она к Валерке, — Пошли смотреть мультики.
— Мультики, — радостно залопотал ребёнок.
Они пошли в обратном направлении, к выходу из парка. То есть мимо пруда.
Прошло уже довольно много времени с того момента, как Таня обнаружила утопленника. Милиционера нигде не было видно. Наверное, тело увезла туповозка, подумала она, и тут же увидела берег пруда, и людей на берегу и в воде, и поняла, что жизнь снова вступила в свои права. Эта мысль заставила её повеселеть, хотя на месте  этих людей Таня воздержалась бы от купаний.
У знакомой коряги Таня мини лазерный гравёр почувствовала, как её со страшной силой, словно муху на дерьмо, тянет к пруду. Ей хотелось снова увидеть место, где лежало тело красивого юноши.
— Пошли, посмотрим рыбок, сынок, – сказала Таня и потянула ребёнка за руку.

Сказка Про Старый Дом

Дом был старый, деревянный. Крыша покосилась. Печка развалилась. Труба набок съехала. Окна не открываются, двери не закрываются. Щели в полах.
  Когда-то в доме жили оборудование лазерного резки люди. Давно. Тогда он был новенький и красивый. А потом люди уехали. И дом расстроился. Стал скучать и стареть.
  И саднастольный фрезерный станок с ЧПУ вокруг дома тоже скучал — скучал и даже одичал от одиночества. Яблоки стали кислыми, вишни мелкими. Вместо цветов — высокая трава, крапива да лопухи выросли.
  Вот так и жил старый, заброшенный дом в старом, заброшенном саду. Весной, когда стаивали огромные сугробы, выползало из-под снега кривое крылечко, дом и сад просыпались после долгого лазерная гравёрная машина зимнего сна. Просыпались, потягивались, поскрипывая старыми досками и ветками. И дом говорил:
  - А не думаешь ли ты, сад, что в этом году к нам могут вернуться люди?
  - Думаю,- неуверенно отвечал сад.
  - Мы должны приготовиться к встрече,- говорил дом.
  - Конечно,- соглашался сад.
  Им помогали ветер, дождь и солнце. Ветер влетал в дом через трубу. Проветривал режущие плоттеры комнаты, чердак и даже подвал. Потом через вечно открытую дверь вылетал в старый сад. Выметал прошлогоднюю листву, сухие ветки, помогал, очень осторожно, развертываться нежным лепесткам диких яблонь и вишен.
  После ветра за дело брался дождь. Дождь тщательно отмывал весь дом: от съехавшей набок трубы до самого крылечка.
  Конечно, особенно дождь старался, когда мыл окна. Ведь стекла все-таки. Пусть и разбитые. Еще дождь своими сильными струями расчесывал уже густую листву сирени, разглаживал листья система лазерного резки тополей. И землю в саду поил дождь. Жаль, конечно, что не розы на ней вырастут, а лопухи да крапива, но пусть и они лучше зелеными и крепкими будут, чем чахлыми.
  За мини фрезерный станок с ЧПУ ветром и дождем приходила очередь солнца. Солнце хорошенько просушивало дом. Гладило золотыми лучами стекла в паутине трещин — чтоб блестели ярче. Золотило старые наличники на окнах. Потом лучи солнца скользили по саду. Заглядывали в каждый крохотный цветок дикой сирени, чтобы те светились маленькими искорками.
  Затем снова прилетал ветер. Он где-то раздобыл семена кое-каких цветов, но ветер не был настоящим оборудование для визуальной рекламы садовником и разбросал семена как умел. А потому одуванчики выросли не только в густой траве, но и на крыльце.
  А одна Фрезерно-гравировальный станок с ЧПУ для обработки камня ромашка ухитрилась поселиться даже на крыше в какой-то щелочке.
  Так ветер, дождь и солнце помогали готовиться заброшенному дому и старому саду к встрече людей.
  Дом и сад ждали. Но люди не приходили. Вернее, приходили, но, посмотрев на дом и сад, уходили.
  - Это старый дом,- говорили люди,- у него разбиты окна, и крыша съехала совсем набок, и крыльцо развалилось. Разве это дом?
  - Да, конечно,- соглашались другие люди,- и сад тоже совсем заброшен. Яблоки мелкие, вишни лазерный резак кислые. А крапивы сколько-о-о! А трава-то как разрослась… Разве это сад?
  - Нет,- решали люди,- лучше мы построим новый, красивый дом и вырастим новый, замечательный сад.
  И люди уходили. Дом и сад очень огорчались и начинали ждать снова. Ждали, ждали, ждали…
  И дождались.
  На покрытом пылью долгих дорог лазерная резка велосипеде к дому подъехал человек. За спиной рюкзак. На багажнике — огромный чемодан с разноцветными наклейками. Через плечо — яркая дорожная сумка. На другом плече — фотоаппарат. На голове — широкополая шляпа. Конечно фрезерно-гравиравальный станок с ЧПУ же, это бывалый путешественник. А путешественники, как известно, любят всякие странности.
  Дом с ромашкой на покосившейся крыше, с одуванчиками на кривом крыльце, сад, в котором ветви диких яблонь переплетаются с ветками дикой сирени, как в сказочном лесу, а по земле стелются темно-зеленые лопухи, похожие на огромные зонтики,- разве это не странность? Почти волшебная странность.
  - Ах,- сказал лазерный гравер путешественник,- какое чудо! Заколдованная избушка в заколдованном лесу.
  "Вовсе мы не заколдованные,- подумали дом и сад,- мы заброшенные". —
  - Ах!- снова сказал путешественник.- Какая прелесть! И он защелкал фотоаппаратом.
  "Мы — прелесть… Мы — чудо..." — почти задохнулись от радости, смущения, неожиданности дом и сад.
  - Пожалуй, я поживу здесь,- решил путешественник. И путешественник вместе со своим усталым велосипедом, тяжелым рюкзаком, чемоданом с наклейками, дорожной сумкой и, конечно же, с фотоаппаратом лазерная трубка поселился в заброшенном доме и одичавшем саду.
  Что же из деревообрабатывающий фрезерно-гравировальный станок с ЧПУ этого получилось? То, чего не могло не получиться. Яблоки стали крупными-крупными, вишни сладкими-сладкими. Среди лопухов расцвели ярко-красные маки величиной с огромные воздушные шары.
  Трещины на стеклах сложились в веселые рисунки. Крылечко перестало просто скрипеть, оно стало чирикать очень лазерная машина музыкально. А дверь, которая уже много лет не могла шевельнуться, с удовольствием и легкостью открывалась и закрывалась.
  Почему же так вышло? Смешной вопрос… Ясно, почему…
  А потом? Потом настольный лазерный гравёр путешественнику пришло время отправляться в путь. Ведь он путешественник.
  И что же получилось? То, что и должно было получиться: жили-были заброшенный дом и заброшенный старый сад…
  И потом пришла зима. Повалил снег. Снег. Снег. Сугробы в одичавшем саду. Сугробы на лазерная гравировальная машина развалившемся крылечке. Сугробы на покосившейся крыше. Тяжелый зимний сон.
  … А потом пришла весна. Прилетел теплый весенний ветер. Застучал теплый весенний дождь. Теплое весеннее солнце расправило длинные хрупкие лучи.
  И старый дом сказал:
  - А не думаешь ли ты, сад, что и в этом году к нам могут вернуться люди? — Думаю,- ответил сад.